«Я БЫЛ ВАТИКАНСКИЙ РАЗВЕДЧИК»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Внук доктора Боткина: «Я БЫЛ ВАТИКАНСКИЙ РАЗВЕДЧИК»

В Петропавловской крепости вместе с царем и его семьей был похоронен лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин. Его дочь чудом избежала гибели в революционной России. А внук Константин Константинович Мельник... стал куратором всех спецслужб Франции во времена президентства де Голля. Одаренный человек, получивший благодаря своему трудолюбию прекрасное образование, он занял столь необычный пост и... в 1962 году по указанию легендарного президента был отправлен в отставку без объяснения причин. С тех пор живет литературным трудом. Его «шпионские» романы пользуются успехом у читателей. Огромных капиталов Мельник не сколотил, как и большинство писателей на Западе, но гостей он и его жена - француженка Даниель встречают по-русски хлебосольно. Не сделали они исключения и для корреспондента «Версии», пригласив его в свой загородный дом в 60 километрах от Парижа.

- Константин Константинович, расскажите немного о себе, чтобы мы могли понять, кто вы: разведчик, политик, писатель? А может быть, вы просто русский человек Константин Мельник, который так и не смог адаптироваться в чуждой ему французской среде?

- Французы говорят, что я шпион, разведчик, повторяют какие-то глупости. Я всегда интересовался спецслужбами и много работал с ними, но агентом спецслужб я никогда не был. Я абсолютно свободный человек. Работал с ЦРУ, работал с французским СДЕКом (служба внешней документации и контрразведки), работал с немцами, с Геленом, но членом спецслужб не был. Чтобы понять мою жизнь, надо понять, что это мой крестовый поход, типичный для русского эмигранта. Французская коммунистическая газета «Юманите» писала про меня, что я продолжаю борьбу Колчака и Деникина, и это в какой-то степени правда. Родился я в 27-м году, жил в Ницце, где была большая русская колония. Мы говорили только по-русски, ходили в русскую церковь, входили в русские организации. Была там юношеская организация, которая называлась «Витязи». Это скаутская организация.

По мнению наших родителей, мы должны были вернуться в Россию или завоевать ее обратно. В конце концов я пошел во французскую школу и начал говорить по-французски только когда мне было 7 лет. В чисто русской среде я жил до 20 лет. Французские школы окончил успешно, к счастью для меня, потому что это была единственная возможность для русского эмигранта получить хорошее воспитание. Учеба была интересной и немного смешной, поскольку в русской школе мне объясняли, что Наполеон был разгромлен при Бородино, а французы мне объясняли, что он разбил русских «на Москова». Учиться было трудно, но все-таки я блестяще окончил все французские школы. Потом был год в американской армии в 44-45-м годах...

- А как вы попали в американскую армию?

- После освобождения Франции. Но я не воевал в американской армии, я был только переводчиком. Тем не менее на меня эта служба оказала очень большое влияние, потому что я нашел в американской армии тот демократический дух, которого не существовало ни во французской армии, ни тем более в немецкой.

- Вам было тогда 17 лет?

- 17 лет. Заработав достаточно денег, я смог приехать в Париж. Жили мы очень бедно. Не надо забывать, что основная масса русской эмиграции была бедна. Моя несчастная мать уехала из Царского Села с одним чемоданом, попала в Тобольск, где была с дедом, из Тобольска уехала во Владивосток с мужем и еще меньший чемодан увезла на Запад. Работать она никогда не могла, отец работал на заводе и очень мало зарабатывал, нищета была страшная.

- Расскажите об отце.
Когда мой дед поехал в ссылку с императором после Февральской революции и попал в Тобольск, он туда поехал с моей матерью, которой было 19 лет, и ее младшим семнадцатилетним братом. А раньше, еще в начале войны, дед открыл больницу в своем доме, где лечил раненых офицеров, и среди них был молодой поручик украинского происхождения Константин Семенович Мельник. В бытность деда в Тобольске, Мельнику было тогда лет 27, он был хорошим офицером, к тому времени уже отвоевал четыре года на германском фронте. И вот этот бравый офицер решил, что нужно освободить царя, и поехал через всю Россию, в которой шла гражданская война, с Западного фронта до Тобольска. Освободить государя не удалось, но поручик встретил в Тобольске деда, который уже готовился к отъезду с семьей царя в Екатеринбург. Он прекрасно понимал, что там его ждет смерть, но решил остаться со своими пациентами до конца. Однако он попросил Мельника спасти дочь, а если с ним что-нибудь случится в Екатеринбурге, жениться на ней, спасти и вывезти из России. После убийства царя и моего деда отец женился на моей матери, которой было тогда лет 20, и, продолжая воевать с армией Колчака, довез ее до Владивостока. Из Владивостока они уехали вначале в Сербию, в Дубровник, который назывался тогда Рагузом, а потом во Францию, где мой отец начал работать чернорабочим на французском заводе.

- Настоящая романтическая история.

- Потом эта романтическая история очень плохо закончилась, потому что скорее всего настоящей любви между ними не было, моя мать уехала в Ниццу, отец остался работать на своем заводе около Гренобля. Кстати, этот завод - замечательная иллюстрация к истории русской эмиграции, там работали только белогвардейцы. Французские капиталисты очень мудрые люди, они выгнали всех французских рабочих и взяли белогвардейцев, потому что те не знали, что такое забастовка. Работали за малые деньги и очень много.
Всю свою жизнь мой отец провел на этом заводе, в маленькой русской колонии, где в первые годы офицеры ходили на работу в форме Белой армии. Моя мать жила в Ницце, около замечательного православного собора, а я ходил во французскую школу.

- Как вы покоряли Париж?

- Как я уже говорил, после американской армии я приехал в Париж и там окончил Школу политических наук. Окончил, видимо, блестяще, потому что в выпускном списке я был первым. Все это время я жил, поскольку денег не было, у отцов иезуитов. Бельгийские иезуиты открыли центр воспитания русских детей в Медоне. Думали, что когда-нибудь Россия станет католической страной.

Очень странная, очень интересная была там жизнь. В Медоне в то время, в конце 40-х годов, были очень интересные люди. Маклаков, бывший министр Временного правительства, Игнатьев, бывший большевик, друг Ленина, который потом с ним поссорился. Были очень интересные люди, которые приходили в этот интернат, рассказывали о России, продолжали наше русское воспитание. Там был один иезуит, Оболенский, замечательного русского происхождения, и, когда я закончил школу, он признался мне, что фактически работает для спецслужб Ватикана, и предложил работать вместе с ним. Мне было 20 лет. Я ответил: «Да» и начал работать на Ватикан. Но в то же время я стал секретарем партии радикал-социалистов, это была самая главная партия в IV Республике. Полдня работал во французском сенате, а другую половину дня работал на Оболенского. Нельзя сказать, что это были настоящие спецслужбы, но там был кардинал Тисрон, который занимался русскими делами для Рима. Мы с Оболенским начали изучать Советский Союз. Читали все советские газеты, построили целую теорию о коммунизме, читали Ленина, читали Сталина, посылали доклады в Ватикан. Помню, привозили в Италию доллары и фальшивые паспорта, видимо, для того, чтобы посылать каких-то аббатов в Польшу, в Венгрию или куда-то еще за «железный занавес». Это продолжалось года три, и за это время я стал специалистом по русским делам. Тогда была «холодная война», и я пошел работать во французский Генеральный штаб, которым командовал маршал Жуэн, и стал его советником по русским делам.

- Вы были тогда очень молоды.

- Мне было 25 лет, но это была ситуация, типичная для «холодной войны». Очень мало кто из французов мог позволить себе интересоваться советскими делами и иметь антикоммунистические взгляды - это было в те годы опасно. Потом попал в Министерство внутренних дел, где был советником замечательного министра Шарля Брюна. В то же время я встретил знаменитого французского философа Раймона Арона, который был замечательным человеком. Раймон Арон хотел меня послать изучать Советский Союз и коммунизм в университете. Конечно, французский университет отказался, потому что у них было много коммунистов среди профессоров и единственная возможность изучать коммунизм - быть коммунистом. Для сына белогвардейца это было невозможно.

- Надо сказать, что на дворе стояли не самые антикоммунистические времена...

- Еще бы! Но отдельные люди пытались бороться с этой напастью. Например, министр внутренних дел, с которым я работал, считал, что коммунизм ужасная вещь, нужно его остановить. Не надо забывать, что в те времена во Франции коммунизм был большой силой. Значит, бороться против него даже в Министерстве внутренних дел было очень опасно.

- После Сопротивления?

- После Сопротивления, да. Начало 50-х годов, многие коммунисты после Сопротивления вошли в государственные структуры, и нужно было их найти и изгнать оттуда. И это мы делали в Министерстве внутренних дел. Были настоящие коммунистические мятежи в 52-м году. Была настоящая маленькая французская революция против американского генерала Риджуэя. Это была очень опасная ситуация, потому что мятеж коммунистический мы остановили в пятистах метрах от Елисейского дворца, они шли по улице Сент-Оноре, и ситуация была очень сложной.
Раймон Арон, с которым я много работал, он был один из немногих французских интеллектуалов, которые понимали, что такое коммунизм, сказал, что если я не могу работать и учиться во французском университете, то надо поехать в Америку. В Америку меня пригласила мощная организация - «Рэнд корпорейшн», это очень интересная организация, специализирующаяся на стратегическом анализе. Она зависела от американских вооруженных сил, но американцы любят говорить, что война слишком серьезная вещь, чтобы отдавать ее военным. Поэтому все люди из «Рэнд корпорейшн» были американскими профессорами из университетов. Это было то, что французы называют «Banque des serveaux» - мозговой центр. Например, одним из советников «Рэнд корпорейшн» был человек по фамилии Киссинджер, это я для того, чтобы показать вам уровень этих людей.

- В одной из ваших книг есть определение, которое вы дали «Рэнд корпорейшн» - это группа евреев, которые решили, что они должны определять ядерную политику Соединенных Штатов?

- Абсолютно верно. Это все были евреи. Леон Гурвич, Натан Лайтес, Хаим Бродхаммер, Альберт Вольстеттер.

- Генри Киссинджер...

- Генри Киссинджер... И они выдумали всю ядерную теорию Америки. Замечательно интересная была группа. Очень мощная. И я работая в этой группе, продолжал изучать Советский Союз.
Именно в тот момент у меня вызрели три связанные между собой теории. Первая та, что мы разработали с Оболенским и Ватиканом: коммунизм не идеология, а фальшивая гражданская религия. Ничего нельзя понять в коммунизме, если думать, что это идеология или что Советский Союз похож на другие государства. Это новая цивилизация, новый социальный строй, новая социально-политическая организация, и все это легко объясняется, если вы поймете, что это просто новая религия. Это первая теория. Вторая теория - это теория борьбы против коммунизма, то, что мы делали с Брюном в радикальной партии, то, о чем писал Раймон Арон. Единственная возможность бороться с коммунизмом, это дать народу нечто лучшее, чем коммунизм. Нельзя бороться с коммунизмом тем же оружием, которым он пользуется. И это нечто должно быть более либеральным и левым, чем то, что предлагают глупые правые политики.
А третья теория, над которой работал «Рэнд», гласила, что коммунизм - это удивительная, новая вещь, но, чтобы бороться против нее эффективно, нужно иметь очень строгий и жесткий подход к делу. Вот, например, вся ядерная политика - она построена именно на жесткости.
Все эти три теории, что коммунизм - это новая религия, что против нее нужно бороться, давая народу возможность жить лучше, чем дают коммунисты, и наконец, то, что против Советского Союза нужна твердость, играли очень большую роль в моей жизни.
В этот момент де Голль возвращается к власти. Я стал представителем «Рэнд корпорейшн» в Париже и дружил с премьер-министром де Голля Мишелем Дебре, которого я знал по работе в сенате. Мишель Дебре и де Голль попросили меня заняться всеми вопросами безопасности во время Алжирской войны. В это время было очень мало людей, которым мог доверять де Голль, и, хотя мне было только 33 года, я получил сумасшедшую ответственность и полномочия. С ума сойти! От меня зависели все службы безопасности...

- Что конкретно входило в круг ваших обязанностей? Вы курировали и вопросы борьбы с алжирскими боевиками?

- Я не занимался Алжиром, я занимался только иностранными делами и внутренними делами во Франции. От меня зависели спецслужбы: контрразведка,политическая полиция, вся криминальная полиция...

- Как называлась ваша должность?

- Технический советник премьер-министра.

- Вам не помешало ваше происхождение?

- Нет. В этот момент ничего мне не мешало. Франция воевала, Франция была в трудном положении. С одной стороны, были алжирские националисты, потом появились фашисты во французской армии, которые пошли против де Голля, потом
появилась эта фашистская организация - ОАС (Секретная вооруженная организация), которая тоже хотела убить де Голля.
В то же время я лично начал переговоры с алжирскими националистами, потому что мне показалось, что продолжать эту войну - полное сумасшествие. Я сам решил начать переговоры, ничего де Голлю не сказав. Впоследствии, когда я увидел, что президент «созрел» для мирного договора, я передал ключи от ситуации ему.

- Вы сыграли, говоря понятным для наших читателей языком, роль генерала Лебедя, который, увидев, что Ельцин созрел, заключил договор с чеченцами?

- Я начал переговоры, но не заключал, я потом все это передал де Голлю.

- И как он отреагировал, когда узнал, что вы за его спиной вели переговоры?

- Я не знаю, как он реагировал. Он, как умный политический деятель и как умный генерал, дал мне всю ответственность в этой области. Если бы я плохо работал, он бы меня выгнал, но пока у меня были только успехи, ему это очень нравилось. А потом в своих мемуарах он описал иную версию, чем та, которую я вам рассказывал. Он пишет: «Я начал переговоры с алжирскими националистами», даже моего имени в его мемуарах нет. Это типично для хорошего государственного деятеля.

- И это типично для любого разведчика, к сожалению, имени его в воспоминаниях первых лиц государства нет.

- Мы сделали важные вещи во время этой войны. Мы разгромили всю фашистскую часть французской армии, успешно избавившись от этих людей. Мы остановили поставки оружия в Алжир, и это доказывает полезность разведки, потому что у нас была очень хорошая информация о том, что происходит в Европе, и наши военные суда останавливали торговые корабли, ввозившие оружие алжирским повстанцам.

- Константин Константинович, во время Алжирской войны были разные операции французских спецслужб: против людей, которые поддерживали алжирских сепаратистов, впоследствии против генералов, поднявших мятеж против де Голля. Причем эти операции с правовой точки зрения не всегда были идеально чисты.

- Они не всегда были идеальны, но надо сказать, что они были начаты и большая их часть была сделана с мая 58-го по январь 59-го. Я сам этими операциями не занимался, но если бы занялся, то попытался бы их прекратить, как можно быстрее. Тем не менее некоторые операции продолжались. Какими-то руководили сами спецслужбы, другие курировали советник де Голля Жак Фоккар или премьер-министр Мишель Дебре. Но моя политика и политика начальника спецслужб генерала де Лоссака, который был масоном и социалистом, была попробовать остановить эти операции. Но их остановить было очень трудно, потому что многое зависело от десантников, а с ними нужно было вести очень сложную игру, чтобы они не пошли в сторону фашиствующих генералов. Но, по мнению де Голля, эти операции были всего лишь военными операциями. Мне эти операции не нравились, не могу сказать, что все, но некоторые я все-таки остановил.

- Операции по ликвидации торговцев оружием происходили в ваш период?

- Да, это был мой период. Но я всегда думал, что гораздо более интересно и эффективно получить конкретную информацию о данном пароходе в данном порту, чем убивать какого-то человека, о котором вы не знаете, что он делает и что он собирается делать.

- Ну да, наказать его на сумму стоимости парохода с оружием эффективнее, чем убить.

- Или сделать то, что мы делали в конце войны, когда мы через фальшивые организации продавали оружие ФЛН (Фронт национального освобождения Алжира), получали деньги. Если вы сами продаете оружие, вы отлично знаете, когда
и куда оно направляется. И задерживаете его. Это гораздо умнее, чем убивать какого-нибудь...

- Да, но для того, чтобы организовать ваши собственные каналы поставки оружия, предлагать оружие сепаратистам, нужно сначала уничтожить те каналы, которыми они пользовались.

- Нет, все зависит от цены оружия. Это законы рынка.

- То есть вы их поймали на коммерции. Предложили дешевле, они согласились?

- Да, они согласились несколько раз. И хорошо заплатили...

- Кстати, деньги поступили в государственный бюджет или в бюджет служб?

- В государственный бюджет.
Все эти операции – неприятная вещь. Я думаю, что это одна из таких неприятных вещей - убийство мусульман в Париже в октябре 61-го года, я с тех пор каждый год должен
объяснять, что случилось в ту ночь.

- А что тогда было?

- Мы были в переговорах с алжирскими националистами, их организация «Федерасьон де Франс» решила организовать большую манифестацию в Париже, но это было невозможно для правительства, чтобы мусульманешли по Елисейским полям, когда они воюют против нас в Алжире. Мы дали разрешение префекту полиции - печально знаменитому Морису Папону остановить эту манифестацию. Он ее остановил. Но, когда он распустил свои полицейские силы, произошли погромы. Отдельные погромы, в отдельных пунктах Парижа эти полицейские начали убивать мусульман - без контроля.

- Много народа было убито?

- Некоторые говорят, 30, некоторые говорят, 60. ФЛН говорил,300, а я думаю, 60-100. Но это ужас. Когда была манифестация в Париже коммунистов, социалистов и других против Алжирской войны, полиция пошла против манифестации, было шестеро убитых. И это очень трудно пережить. Мне было очень трудно пережить эти специальные операции, о которых вы говорили, о которых я знал, что они существуют, но я сам не хотел заниматься ими, поэтому мне было даже приятно не продолжать работать для французского государства, потому что у меня сложилось такое впечатление, что французское государство где-то очень суровое, очень жестокое, я бы сказал.

- Вы идентифицируете эту суровость с государством или с генералом де Голлем?

- И с де Голлем, и с государством.

- У вас во французских спецслужбах были операции более красивые, без человеческих жертв. Помнится, в Германии выкрали полковника Аргу. Это было во время вашей работы?

- Нет, это было после меня. Я сам бы этого делать не стал, потому что похищение человека аморально. Это был полковник фашистской организации ОАС, и после войны он продолжал свою пропаганду против де Голля в гарнизонах французского экспедиционного корпуса в Германии. Это не понравилось де Голлю, и он приказал организовать его похищение в Германии. Его привезли во Францию и здесь судили... Я все-таки думаю, что спецслужбы, если они спецслужбы демократической страны, должны использовать только демократические методы. Даже если проходят специальные операции, их методы не должны идти против идеологии демократии. Иначе демократии приходит конец.

- А какими-то своими операциями вы можете гордиться?

- Да, безусловно. Помню, я организовал встречу Аденауэра и де Голля. Тогда начальником немецкой разведки был генерал Гелен, бывший генерал Гитлера, но никоим образом не фашист. Гелен и французы решили, что нужно организовать настоящую дружбу между главами двух стран.

Шла долгая подготовка, ведь к предстоящей встрече надо было подготовить обоих лидеров. Потому что Аденауэр тоже боялся де Голля, и его готовили с немецкой стороны Гелен и один очень влиятельный человек из французской разведки, о котором я вам могу немного рассказать. Это Виоле, известный адвокат Ватикана, очень интересный человек. Таких людей нет в советской разведке, они существуют только в западных службах. Блестящий адвокат, один из самых лучших адвокатов Парижа, Виоле становится адвокатом Ватикана. И, как адвокат Ватикана, он защищает интересы Католической церкви во всем мире, а особенно в странах, куда вошла Красная Армия и где шли бешеные репрессии против Католической церкви, как, например, в Польше. В какой-то момент Виоле понял, что Ватикан не может один бороться против большевизма в Польше и ему нужна помощь тайной спецслужбы. Тогда он пришел во французские спецслужбы и попросил о помощи. Это очень конструктивная ситуация, когда, с одной стороны, есть спецслужбы, а с другой стороны,есть человек очень высокого интеллектуального уровня, который занимается проблемами не только разведки, но и тем, что мы называем политическим действием. Виоле говорил с Аденауэром от имени Папы Римского. Папа, который был очень заинтересован, чтобы Франция и Германия шли вместе, через Виоле объяснял Аденауэру, что де Голль человек честный, что нужно с ним иметь хорошие отношения. А мы в то же самое время объясняли де Голлю, что благодаря нашим сведениям Аденауэр очень позитивный человек и что он готов к дружбе между Германией и Францией.
И это было очень интересное действие французской разведки. Такой работы советская разведка не могла вести потому, что эта сфера деятельности была за коммунистической партией.

- Вы хотите сказать, что в советских условиях разведка была только инструментом...

- Пальцами, но не головой Такая позитивная работа, я думаю, в Советском Союзе была бы сделана не спецслужбами, а коммунистической партией. А коммунистическая
партия имела такие странные взгляды на мир, что она порой делала абсолютно глупые вещи, например поддерживала французскую Коммунистическую партию, хотя никаких возможностей и перспектив эта партия больше не имела. Но все-таки Советский Союз и
КПСС поддерживали их, это была абсолютная потеря энергии.

- Но, может быть, это происходило из-за того, что руководство советской Компартии действовало из идеологических соображений? Исходя из Маркса?
А разведка всегда исходила из реальностей?

- Из реальностей, да. Это факт, что советская власть не дала своей разведке все возможности, которые она могла бы иметь. Они вербовали людей, имели массу информации, вербовали гораздо больше, чем западные спецслужбы, но не имели хорошего анализа и не имели возможности проводить свою политику, Я не представляю, чтобы советские спецслужбы могли начать такую операцию, как мы начали с Аденауэром и де Голлем. Расстреляли бы начальника разведки.

- Вы рисуете страшную картину. Вы говорите, что КГБ был самой сильной разведкой и при этом не имел реальных возможностей. Если бы были эти возможности, что бы тогда с миром случилось? Мы бы сейчас так не беседовали.

- Это была бы страшная картина. Все бы сидели...

- В центре Франции были бы лагеря, и вы бы там сидели.

- Меня расстреляли бы давным-давно.


Новостная лента
ЛИЧНАЯ ИНФОРМАЦИЯ
Статьи
Фотографии
Обратная связь